Аннотация доклада Э. Акимова и А. Ушаковой

Э. Б. Акимов, А. Н. Ушакова

«Граф Нулин» как шекспировская поэма

Закончив «шекспировскую» трагедию «Борис Годунов», Пушкин продолжает изучение шекспировских текстов. В начале декабря 1825 года он перечитывает поэму Шекспира «Лукреция» и 13-14 декабря создает пародию на нее – поэму «Граф Нулин». В «Борисе Годунове» вступление самозванца на трон обусловлено роковым сцеплением случайностей. В «Графе Нулине» Пушкин размышляет о том, что из-за случайности значимое событие может не произойти, некоторые идеи или сюжеты могут не работать в конкретном русском контексте. Пушкин пародирует «историю и Шекспира», не думая, что на самом деле подражает Шекспиру и по-шекспировски осмысляет не только древнюю, но и ближайшую историю. Поразительны «странные сближения», о которых говорил Пушкин в заметке «Гибель Лукреции и ее отмщение знаменовали изгнание царей Тарквиниев из Рима...». Мысль пародировать знаменитую историю римлянки и конца римского царства приходит Пушкину во время несостоявшейся попытки свержения русского царя. Происшедшее на Сенатской площади представляется трагической пародией на древние римские события и вполне шекспировским зрелищем. Римляне кричали: «Лукреция!», русский народ – «Конституция», думая, что защищает права супруги Константина (так мифологически понимается французское слово). Это «misplacing» комично и показательно.

Христианской версией истории язычницы Лукреции оказываются имя и судьба св. мученицы Лукии (13 декабря). Все значимые мотивы мифа работают в ее житии.

История «Графа Нулина» оказывается в тройной оправе: шекспировской поэмы и соответствующей истории, агиографической легенды и декабристской истории. Высокие сюжеты, имена, судьбы не только пародируются в «Графе Нулине», но и выстраивают шекспировскую трехъярусную вертикаль. Находясь в ситуации Лукреции / Лукии, Наталья Павловна совершенно случайно разрешает ее. Существующая вертикаль образа, культурно-исторического преемства оказывается разорванной. Язык поэмы, система образов, система личных имен несут печать той же расстыкованной топографичности, которую Бахтин называет шеспировски-раблезианской.